 |
ПУТЕШЕСТВИЕ
НА СЕВЕРО-ЗАПАД
День второй
Вся компания встретилась за завтраком. В ресторане. Все были несколько мрачны, и настроение поднимал только графин с холодной водой посреди стола. И все нервно ждали появления художника. И он появился, несколько правда помятый, и сразу же перехвативший графин, но пришел. На все вопросы относительно литератора и сошествия на берег в У художник сначала отвечал односложно и уклончиво, но, выпив подряд три стакана водички, повеселел, и рассказал, что литератор отплыл все-таки вместе с ним, но потом каким-то чудом выяснилось, что в У теплоход останавливаться не будет, и тогда литератор спрыгнул на берег на каком-то шлюзе, которыми изобиловал проплываемый канал. Приключения литератора по дороге домой - это отдельная история, не имеющая отношения к нашему отчету, и поэтому здесь не излагается.
Плотно позавтракав и выкурив свою положенную сигарету, редактор почувствовал прилив сил, и даже поднялся на верхнюю палубу, чего делать вообще-то не собирался, отговариваясь морской болезнью, от которой его мутит, ярким солнцем, от которого у него болят глаза, и тяжелыми волнами, от которых у него появляется tedium vitae. Редактору было сказано, чтобы он захлопнулся и не выпендривался, и он был вытащен наружу и подставлен солнышку, несмотря на все его стоны и жалобы. Самым замечательным, к удивлению физика, художника и переводчицы, было то, что он действительно при виде волн стал меланхоличен и грустен, и они сочли за благо поместить его в привычную среду обитания, то есть в каюту, загроможденную компьютерами, где взгляд не мог пройти по прямой более полуметра, а сразу натыкался, ругаясь сквозь зубы шепотом, или на стену, или на монитор.
На второй день уже стало ясно, что бар на борту весьма дорог, но располагает сносным вполне коньяком по цене, которая на берегу не вызвала бы ажиотажа, но здесь казалась приемлемой. Первым выяснил это художник, который с воплями "А по песяшечке?" ринулся туда, казалось, сразу после обеда. Клич этот привлек внимание общественности, и польщенный художник принялся убеждать переводчицу, которая попутно пыталась познакомить иностранок с началами великоросской речи, что выражение это как нельзя более пригодно во всех случаях жизни. К сожалению, до конца свою теорию ему развить не удалось, потому что переводчица моментально исчезла на урок, а редактор, грубо осадив речистого художника, и при этом ранив его тонкую чувствительную натуру, в ответ на вышеупомянутый вопрос ("А по песяшечке?") сразу нагло согласился.
Ближе к вечеру зашла речь о культурной программе. Выяснилось, что всей культурной программы на борту предполагаются многочисленные концерты известного струнного квартета, именитой вокалистки и гениального пианиста. Переводчица, большая любительница симфонической музыки, встретила это известие с восторгом, что же касается редактора и художника (сдержанный физик промолчал), то они, уже имев возможность наблюдать музыкантов в деле (на вчерашнем фуршете), не смогли сдержать своего разочарования, но, в ответ на прямое приглашение придти на концерт, обещали приобщиться.
В зал они не пошли. Слушали небесную музыку снаружи, где, по их словам, можно было еще и курить, и любоваться видами, таким образом услаждая одновременно и зрение, и слух, и что там услаждает хорошая сигаретка на сытый желудок. Прослушав первую пиесу, редактор и художник переглянулись, и, сославшись на холодный пронизывающий ветер, спустились в бар, где приняли по песяшечке под шоколад и фисташки. Тут подошли и любители классики, и начался разговор за жизнь. Он не был особенно содержательным, и сводился главным образом к тому, каким образом можно достать песяшечку, не прибегая к услугам оживившихся с приходом многочисленной публики работников бара. Быстро выяснилось, что, как ни крути, а надо идти к держателю винного погреба конференции. Редактор вспомнил, что еще с допароходных времен хозяин погреба якобы остался ему должен еще бутылочку. Общество, однако, реагировало довольно вяло. В этот момент в бар ворвался новый персонаж, в чьи обязанности входило слежение за техническим обеспечением конференции, и заявил, что общественность требует танцев. Известие это было принято с известным воодушевлением, но быстро выяснилось, что зал, в котором предполагается проводить это высококультурное мероприятие, в данный момент занят, и будет оставаться занятым еще неопределенное время, потому что там репетирует певица, у которой завтра состаивается концерт. Звукооператор (на самом деле он был физик, один из участников конференции, но так будет понятнее), подготовленный уже к идеологическим и искусствоведческим спорам, заявил, что он лично против классической музыки ничего не имеет, но терпеть не может, когда из него делают козла, и запихивают ее ему в глотку насильно. При этом он был горячо поддержан редактором, который всегда заявлял, что вся публика, за небольшим исключением, на классических концертах просто делает виде, что ей сильно нравится происходящее, и в
данный момент разошелся и с удовольствием принялся чехвостить классику вдоль и поперек, оставляя неприкосновенным только домоцартовский период. Здесь он, впрочем, тоже кривил душой, поскольку на самом деле, даже будучи выведен на сплошь моцартовский концерт, быстро начинал скучать, а говорил, что Моцарта любит тоже лишь под общим давлением - не любить даже Моцарта было уж совсем глупо. Переводчица сначала пыталась защищать музыкантов, но танцевать, в общем-то хотелось. Договорились о том, что вот прямо сейчас художник и редактор на скорую руку сляпают объявление о завтрашних танцах, вывесят его на доску, и тогда уж никуда не денешься, придется их устраивать. После этого спокойно начали пить.
Бар был полон. Оккупировав столик, редактор, художник, звукооператор и примкнувшие к ним принялись, для начала и чтобы отвести душу, громко высказывать свои взгляды на симфоническую музыку, прошлую, настоящую и будущую. Нападали в основном, на переводчицу, которая короткими и хорошо взвешенными репликами остужала боевой настрой. Кроме прочего, она, в отличие от остальных, понимала, о чем говорит. Вошедшая в бар группа музыкантов в полном составе вызвала только радостное оживление, и увеличение громкости. В драку, правда, никто не лез, все-таки интеллигентные люди, но музыканты, если бы они были не настолько невнимательны к окружающему их миру, могли бы услышать про свою профессию много интересного. Так, к примеру, редактор на повышенной громкости еще раз изложил свою версию давно навязшего в зубах рассказа о концерте знаменитого пианиста, игравшего какую-то супермодерновую и сильно симфоническую вещь. По рассказу редактора, попавшего на концерт по недоразумению, выходило, что он и сам мог бы сыграть не хуже, особенно если бы он предварительно надел боксерские перчатки. Звукооператор в ответ поделился своей искренней ненавистью ко всякого рода притворству, которое разводят в музыке такие вот любители, как наши - и он многозначительно показывал за спину. Художник сидел и угрюмо кивал, но оживился, когда разговор перешел на искусство вообще, и при этом была затронута тема инсталляций и хеппенингов. Знакомая терминология разбудила в нем культуртрегера, и он с жаром принялся объяснять, что нельзя все стричь под одну гребенку, и вообще музыка - это хорошо. Грубый звукооператор, не входя в искусствоведческие тонкости, поставил вопрос ребром, и спросил: будет ли хеппенингом, если он сейчас пойдет и пописает с четвертой палубы в канал? Художник не успел ответить сразу, и инициативу перехватил редактор, который объяснил без привлечения сложных арт-терминов, что вот если он пойдет просто так, то это будет не хеппенинг а простая и безадресная инсталляция, а вот если он известит о намечающемся событии все наличные СМИ, включая, желательно, телевидение и радио, и предварит свой художественный акт некой презентацией, то это будет несомненный и самый настоящий высокохудожественный постмодернистский концептуальный эгалитарный хеппенинг, и пусть ему от этого будет хорошо. Звукооператор внял, и задушил в корне свой художественный порыв. Разговор перешел на рациональное устройство общества - как, никто потом вспомнить не мог. Редактор оживился, и пропел вдохновенную оду всем творцам антиутопий, которые, по его мнению, считаются творцами антиутопий исключительно по недоразумению, потому что на самом деле Хаксли и Замятин пытались описать единственно идеальный общественный строй, в котором каждому отведено свое место, каждый генетически предрасположен с рождения именно перекладывать болванки или писать стихи, и счастлив именно и только тогда, когда перекладывает болванки или пишет стихи, более того, что ему и в голову не придет делать что-то другое, а все, кто в этот прекрасный новый мир не укладывается, просто больные вырожденцы, которых надо было изничтожить еще в пробирке, которая с успехом к тому времени заменит семью. Будучи обозван фашистом, чего он, собственно, и добивался, редактор радостно заржал, а художник вдруг вспомнил, что они же еще должны делать объявление, резко вскочил, едва не опрокинув стол, и ринулся в компьютерную, сопровождаемый
все еще безумно ухмыляющимся редактором. Мало пивший физик остался и продолжил беседу о высоком искусстве с переводчицей.
Дойдя до компьютерной, редактор остановился, и, навострив уши, заявил, что в каюте напротив идет пьянка, и что он сейчас туда пойдет, и всех разгонит. Невзирая на протесты художника, впрочем, довольно вялые, редактор забарабанил в дверь, оттуда донесся недовольный рявк, который при виде редактора, возникшего в дверях, превратился в довольно мирное урчание, сопровождающееся возникновением пластикового стаканчика, нет, уже двух стаканчиков, потому что художник тоже просочился следом. Осмотр на месте показал наличие в каюте как минимум четверых участников конференции, одна из которых была нерусской иностранкой, оживленно пытавшейся лопотать по-русски. Функцию общения мигом возложили на англоговорящего редактора, но тот сник и увял, заявил, что они вообще с художником собирались "п-поработать-ик", выпил еще водочки, и исчез. Художнику не оставалось ничего другого, как, пожав плечами, последовать за ним.
Редактор уселся за компьютер, и заявил, что будет рулить, а художник будет штурманом, после чего вывалил на дисплей кучу картинок, и, прежде чем художник успел слово сказать, удалил все, оставив две, смонтировал блондинку, напоминающую Мерилин Монро, с волной в стиле Хокусая, ввел текст, объявляющий танцы, разбросал все это по странице, и, обернувшись к художнику, заявил, что, по его мнению, это хорошо, и больше ничего делать не надо. Художник неуверенно мотнул головой, сказал, что все это надо переделать, а впрочем, и так сойдет, махнул рукой, и они запустили все это дело на распечатку, дождались результата, и пошли спать. И настал
|
|
