 |
De Pedophobiae
Как хочется порой к концу урока
Установить тяжелый пулемет
Здесь, на столе. Направить ствол его
В зрачки тупые смолкших негодяев
И пальцы сжать так плотно на гашетке,
Чтоб троглодиты в глупой синей форме
Заторопились выпалить ответ -
Давясь словами, истекая слизью,
Слюной, соплями; всем сказать о них,
Что думаешь, пусть даже нецензурно.
И, выслушав их псевдопричитанья,
Их обещанья "больше так не быть",
Лицом не изменившись, пристрелить всех,
И с легким сердцем двинуться домой.
Весенний день. И небо смотрит вниз
Великовозрастно-идиотичным взглядом.
Он чист и светел, этот взгляд. И в сердце
Рождается опять благоволенье,
И думаешь - они не виноваты
В том, что такими сволочами родились.
Виной всему - тяжелые условья
Их жизни, и родительское пьянство,
Невыносимые условия труда;
Такая благодать нисходит в сердце,
Что хочется совсем махнуть рукой
На тупость в серых оловянных взглядах,
На тщательный идиотизм ухмылок,
На обезьяньи вопли и оскал,
Нечеловечески ощеренные зубы,
Давно уже не видевшие щетки,
На их ужимки, пляски и прыжки,
И примитивный первобытный юмор,
Как, например: воткнуть иглу в соседа,
Или запрятать сумку глубже в шкаф,
Чтоб три часа не мог сосед найти;
Махнуть рукой на их телодвиженья,
Лишенные и точности, и цели,
На грязную истертую одежду -
Не вследствие материальных тягот,
Но вследствие катания по куче
Угля под окнами учительской на пузе-,
На их пустое глупое бахвальство,
Не знающее меры и границ;
Махнуть рукой на это? Ну уж нет!
Какой бы ни была благой погода,
Я не смогу махнуть рукой на это!
И вот я прихожу домой. Я жду.
Вот-вот, наверное, за мной приедут,
И кинут в милицейскую машину
С наручниками на худых запястьях.
На газ я ставлю чайник. Я лишен
Возможности спокойно выпить чаю,
Поскольку чаю в магазине нет.
Я с омерзеньем стаскиваю брюки
В кровавых пятнах и частичках мозга,
И переодеваюсь. Я сажусь
На мягкий относительно диван,
И жду, пока скипит вода, и я
Смогу хотя бы навести
С водой варенья в беленьком бокале
Из унитазного фаянса. Вот - звонок!
Сейчас открою дверь, и сразу в форме
Войдут три бравых лже-богатыря.
Ах, нет - сосед пришел спросить газету.
Наверно, он питает страсть к газетам.
Я выдаю ему шуршащий мягкий листик
И снова запираю дверь. И вот
Кипит уж чайник. Я кладу варенье
В бокал с совой из Красной Книги. (Это
На самом деле филин, но его
Привык именовать давно совою,
Причем зеленой, потому что цвет
Совы - поганенько-зеленый -
Напоминает гжельские рисунки,
Но мерзкого зелененького цвета.)
Я доливаю кипяток до края,
И с хрустом я грызу сухарь вчерашний,
И вспоминаю сладостные вопли
И красные фонтaнчики вокруг
Округлых черных дырочек на лицах
От уха и до уха и обратно.
Какое счастье! Наконец, избавлен
Я этим непредвиденным поступком
От всех тяжелых мыслей и сомнений
По поводу невидимых страданий,
Которые, наверно, раздирают
Младые души в час, когда, улегшись,
Они припоминают день прошедший,
Дают оценки всем своим поступкам,
И, мучимы своими совестями,
Сгорают от стыда в своих постелях;
Им стыдно, что они себя так плохо
Сегодня ежедневно повели.
Они рыдают горькими слезами,
Уткнувшись в студенистую подушку,
И просят мысленно у всех прощенья
За все свои немалые грехи.
Их сотрясают тяжкие рыданья,
Они икают, хлюпают носами,
Сморкаются, и тоненько скулят.
Становится невыносимо стыдно,
И, завернувшись в стыд, как в одеяло,
И съежившись в один сопливый нос,
Они заснуть не могут до утра.
вот тут я начинаю сомневаться:
Не верю, что они рыдают долго.
Потом мамаши, толстые, тупые,
Влюбленные в дитя до полусмерти,
Меня поймают в коридоре, и
Надсадно будут уверять, что дети
Милы, старательны, и так трудолюбивы,
И делают все дома, и вообще
Едва не все домашнее хозяйство
Несут на этих тоненьких плечах,
И кормят мать, и братьев, и сестер,
Отца-пропойцу, и две пары бабок,
И массу теть, и всяческих дядьев,
Совсем парализованного деда,
И трех курчавых, гуталинно-смуглых,
Прижитых неизвестно с кем девчат;
А я, жестокий, этому не внемлю,
И норовлю их всячески уязвить,
Насилуя их девственные души,
Вбивая в их мозги то, что не нужно,
И вообще не пригодится им.
А я скажу, что, наконец, избавлен
От этой милой и старательной обузы.
Теперь я буду счастлив и беспечен,
И попрошу о крупном одолженье -
О примененье самой высшей меры.
Тот месяц, что останется у Вашего
Покорного слуги, потрачу с толком:
Займусь я, наконец, самообразованьем,
И, может быть, французский изучу.
И я доволен этой перспективой -
Прихлебываю сладкую водичку
И размышляю о загадке жизни.
Из коридора пахнет преотвратно:
Я там забыл испачканные брюки,
И это портит мне существованье.
Придется воду ведрами носить,
Замачивать вонючие штанины,
Потом их оттирать суровой щеткой
От пятнышек засохшихся мозгов
И круглых ржавых пятен кровянистых;
Потом в глубокий таз налить воды
И полоскать штанины раз за разом;
Потом бачками воду выносить,
И радоваться мелкой гулкой злости,
Когда удастся крысу на помойке,
Что зазевалась, глядя в небеса,
Обдать холодной мыльною водой.
Меж губ проскакивает зернышко малины
И застревает в дупловатом зубе.
Приходится острить ногтями спичку
И с наслажденьем ковыряться в нем.
Возможно, сущность внутренней свободы
Совсем не в том, чтоб ограничить что-то,
Наоборот. Но эта мысль мелькает
Без продолженья. Следовательно, если
Она не существует протяженно -
Он не существует вообще.
Вниманья ей мы уделять не будем,
А перейдем к замачиванью брюк.
Покончив с этим, я берусь за книгу.
Я тщательно рассматриваю титул,
И рамку вкруг страницы, и виньетки;
Смотрю тираж, и гарнитуру шрифта,
Количество страниц и цену книги,
Вот только что не пробую на зуб;
Касаюсь тыльной стороной ладони
Кожзаменителя на переплете,
И золотом тисненье проверяю,
Пошкрябав пальцем имя наверху.
Как жаль, что в наше время перестали
Почти обрез у книги красить в тон -
Тогда совсем бы не было цены
Иным из книг моей библиотеки,
Конечно, скудноватой по масштабам
Начала века, но зато моей.
И я вздыхаю, ставлю том на полку,
И достаю другой, и открываю,
И тщательно рассматриваю титул,
И далее - семнадцать строк назад.
Но все-таки: когда за мной приедут?
Я сделал все домашние дела,
И растянулся томно на диване,
И, взвешен между сном и бодрствованьем,
Руки не в силах приподнять. Так что же?
Когда начнешь меня ты мучить, совесть?
Когда передо мной предстанут семью
Невинно убиенных мерзодеев,
И все, пылая адской жаждой мести,
Протягивают жилистые руки,
И пальцы их сжимаются на длинной
и неожиданно утончившейся шее,
Вдруг ставшей схожей с черенком лопаты -
И мальчики кровавые в глазах?
Но совесть, словно бархатный котенок,
Мурлычет, ластится, и льнет к моим ногам,
И не торопится вдруг превратиться в тигра,
Или другую жуткую химеру,
Сплошь состоящую из пастей и когтей,
И крыльев кожистых, усеянных кривыми
Колючками, шипами, и иных
Приспособлений с целью угрызенья.
Опять-таки: когда за мной приедут?
И я сижу и жду, пока меня
Возьмут, и увезут, и бросят за решетку.
Но почему-то вовсе и не едут,
Наоборот - звонят и поздравляют,
И говорят, что мысленно со мной,
И благодарны. Даже очень.
Вот.
26 апреля 1989 г.
|
|
