 |
Мекин и Витгенштейн
Мекин открыл дверь и вышел на улицу. Как обычно, его разбудило шарканье метлы дворника по мостовой - еще до появления первых прохожих должно было убрать остатки вчерашних баталий. Дворник аккуратно собирал разноцветные осколки и щепки в блестящий совочек, и ворчал что-то себе под нос.
Мекин улыбнулся и двинулся неторопливо к центральной площади. Он любил эти утренние часы - еще тихие, лишенные непременных атрибутов насыщенной городской жизни. Он любил бродить один, размышляя как бы лишь для себя, и не рискуя нарваться на аматера-дуэлянта, желающего украсить свой табель еще одной победой.
К сожалению, уединение его - выдуманное, иллюзорное - быстро заканчивалось. На улицу высыпал боевой народец, выспавшийся, но не утихомирившийся, и снова вспыхивали дуэли и поединки. Мекин осторожно обходил стычки, стараясь не ввязываться - но иногда и ему приходилось, в ответ на случайные выпады, проявлять собственную меткость. Впрочем, многие знали Мекина в лицо, и предпочитали не ввязываться.
Мекин любил лишь наблюдать за дуэлями - особенно если дрались многоопытные бойцы. В этом он был не одинок - и сцены таких боев собирали довольно многочисленную толпу. Случалось, что бои "один на один" превращались в массовое побоище, когда уже никто и не способен был даже понять, на чьей он стороне, а просто молотил, чем придется, вокруг, не щадя ни доводов, ни аргументов, ни самой концепции своего визави. Вот и сейчас Мекин остановился: на углу дрались двое завзятых дуэлянтов, известных на весь город. Их было почти не видно за плотной переливающейся завесой выпадов, контрвыпадов, фальш-атак и блоков. Из складок колышущейся завесы появлялись, снова пропадали, и снова всплывали на поверхность имена Гуссерля, Канта, Юма и Бахтина. Небольшая толпа зрителей подбадривала дерущихся.
Мекин присмотрелся, пытаясь рассмотреть оружие - обычно начиналось с легковесных эскапад, и лишь в дальнейшей дискуссии бойцы пускали в ход все более тяжелое вооружение. Традиционные легкие и светлые клинки быстро выходили из строя, и молодежь предпочитала пользоваться тяжелыми, темными, сильно ветвящимися периодами и дымными клубками парадоксов - оружием тем более убийственным, что пораженный противник чаще всего замечал, что уже сражен, и продолжал драться по инерции еще не один час, прежде чем осознавал, что его победоносный оппонент, окруженный толпой поклонников, уже двинулся дальше. Самым страшным орудием считался бодрийяров симулякр, поскольку принципа работы его никто не понимал, но с ног сбивал он, будучи применен, сразу и надолго. Судя по тому, что свечение вокруг дуэлянтов еще не приобрело темно-багрового оттенка, характерного для боя на последней стадии, обмен первыми ударами произошел только что. Вдруг из-под завесы взмыл в небо осколок аргумента, завис в верхней точке дуги, и, ускоряясь, понесся вниз. К нему бросилось сразу несколько зевак, и завязалась уже вторичная драка. Счастливчик, успевший раньше других, успешно отбился, и скачками унесся прочь, не оборачиваясь. Еще пару минут Мекин с удовольствием наблюдал за искусством бойцов, потом покачал головой и пошел дальше.
Улица Бенджамина Бакстера, на которой жил Мекин выходила прямо на центральную площадь. В центре его, в Писаховском садике, лежал огромный Философский камень, на котором бесчисленные поколения жителей оставили свои глубоко высеченные мысли. На самом верху в незапамятные времена было старинным шрифтом во всеувидение выведено: "МИР ЕСТЬ". Этот постулат не остался неизменным. Впоследствии к нему приложили руку противники сего постулата, и на камне появилось "МИР ЕСТЬ НЕ". Мекин подолгу сидел на скамеечке напротив камня, наблюдал за тем, как группа дерзких верхолазов трудилась над неподатливым камнем, и дождался наконец, того момента, когда надпись превратилась в четкое: "МИР ЕСТЬ НЕ ТО". Сегодня же у самого хвоста надписи копошились мелкие снизу фигурки, тщательно, превращающие точку после "то" в запятую. Мекин пожал плечами, и опустился на любимую скамейку.
Почти тут же рядом с ним присели двое пожилых жителей. Свечение вокруг них не было похоже на дуэльное, скорее оно напоминало некий спутанный клубок, турбулентный поток двух взаимонепересекающихся струй. Мекин прислушался.
- ...и если мы уподобим литературу некоему живому индивидууму, развивающемуся по принципам, общим для всех человеческих индивидуумов; если мы применим к нему методику естественнонаучную, более того, методику медицинскую, мы вынуждены будем признать, что литература, в развитии своем, весьма подобна человеку.
Ответа Мекин не разобрал, сам в спор предпочел не вмешиваться, но решил дослушать до конца.
- Посудите сами, - вещал говоривший. - На первых этапах развития литература представляет собой исключительно родовое мифологическое сознание, творение, полностью соответствующее сказочно-бытовому сознанию ребенка. Следует обратить внимание, что при этом, оставаясь в рамках мифологического дискурса, большинство текстов того периода представляет собой ритмизованную прозу, характерную для детской речи. Далее, с ростом литературы, достигающей постепенно подросткового возраста, мифологизм ее утрачивается, вытесняется поэтическим словом - право, кто из нас в юности не писал стихов? Затем поэзия отступает на задний план - когда литература, как растущий индивид, приходит к пониманию необходимости описания мира, очень похожего на реальный. Мы вправе не признавать реальности существования описываемого мира...
Сосед Мекина снова буркнул что-то неразборчиво, но это не остановило оратора.
- ...но, поскольку сознание бытия отнюдь не представляет собой бытие сознания, можем допустить, что затем литература, столкнувшись с необходимостью описания миров несуществующих, и не имея аппарата для создания таких миров, начинает страдать тем, что в медицине именуется "душевными заболеваниями". Взгляните сами - разве романтизм, в клинических случаях вырождающийся в "искусство для искусства", при нашем допущении, что литература есть мыслящий индивид, не представляет собой типичный случай аутизма? Разве сюрреализм - не есть простой, и достаточно тривиальный приступ паранойи? Разве экспрессионизм не представляет собой картину маниакально-депрессивного психоза? Наконец, в довершение картины, нельзя не отметить, что литература страдает еще и шизофренией, доходя, в конечном итоге, до полной глоссолалии, являющейся именно проявлением вышеупомянутого заболевания? Таким образом, мы наглядно доказали, что литература есть взрослый, вполне развитый индивид, страдающий всем букетом мыслимых и немыслимых душевный болезней, и, вследствие этого, должна быть немедленно заключена в соответствующее учреждение и подвергнута насильственному лечению!
- Вся проблема философии в 20-м веке - это то, что в нее допустили филологов, - ворчливо возразил второй.
Окончания Мекин не дослушал. Ему стало неинтересно, он поднялся, и двинулся к выходу из садика.
Что-то толкнуло Мекина изнутри - как неслышный хлопок внутри головы. Он поднялся тихонько, стараясь не разбудить жену, на цыпочках прошел на кухню. Он включил свет, налил себе стакан отфильтрованной воды, и так, в трусах, со стаканом в руке, подошел к окну. В домах напротив уже начинали зажигаться окна. На заиндевелой ветке прямо под окном сидел крупный сизый нахохленный витгенштейн, мрачно кося на Мекина круглым черным глазом.
|
|
